Исторический парадокс позднего Советского Союза заключается в том, что государство, рожденное лозунгом «Вся власть Советам!», пришло к финалу, где подлинная власть принадлежала замкнутой касте, а Советы превратились в декорацию. Этот процесс отрыва партийно-бюрократической элиты от народа не был следствием случайных ошибок или чьей-либо злой воли.
Это был закономерный, диалектически обусловленный результат внутренних противоречий, возникших в ходе строительства социализма в конкретно-исторических условиях. С точки зрения марксистской науки, речь идет о классическом случае, когда управленческая надстройка, первоначально созданная как инструмент диктатуры пролетариата для подавления сопротивления свергнутых классов и организации нового хозяйства, сама постепенно превращается в обособленную силу. Она начинает преследовать собственные корпоративные интересы, вступая в конфликт с базисом — общенародной собственностью на средства производства. Противоречие между общественным характером производства и номенклатурным характером присвоения властных полномочий и связанных с ними привилегий стало тем внутренним антагонизмом, который предопределил неспособность системы к обновлению и в итоге привел к ее гибели.Истоки этого перерождения лежат в самой природе переходного периода. Диктатура пролетариата, по определению классиков, есть власть, осуществляемая рабочим классом для подавления буржуазии и строительства бесклассового общества. Однако в гигантской, преимущественно крестьянской стране, окруженной враждебным капиталистическим миром, эта власть не могла осуществляться непосредственно через постоянные собрания всех трудящихся.
Она требовала профессионального аппарата, партии как авангарда и государства как организующей силы. Уже Ленин бичевал болезни этого аппарата — бюрократизм и чванство. Но после победы в Гражданской войне и особенно после сталинской модернизации, решавшей задачи выживания в индустриальную эпоху, аппарат неизбежно рос и усложнялся. Его функция управления подменяла его суть служения, а необходимые временные методы централизации застывали в догму. После Великой Отечественной войны, в обстановке триумфа и невиданного авторитета власти, эти тенденции получили новую питательную среду. Номенклатура, вынесшая на своих плечах невероятные испытания, все больше воспринимала себя не как временных уполномоченных народа, а как безусловных и пожизненных хозяев положения.Качественный перелом произошел в послесталинский период. При Хрущеве были заложены ключевые гарантии неприкосновенности высшей элиты. Фактически культ личности, которого де-факто не было, заменился культом обезличенных, культом партаппарата, культом бюрократии. Запрет на сбор компромата и репрессии против членов Политбюро создал ту самую «зону безнаказанности», где ответственность перед народом заменялась ответственностью перед начальством и клановой солидарностью. При Брежневе система достигла полной кристаллизации. Геронтократия, где ключевые посты занимались пожизненно, а средний возраст руководства приближался к семидесяти годам, стала зримым воплощением отрыва от динамики жизни страны. Управленческая пирамида была охвачена страхом перед любыми изменениями, которые могли пошатнуть сложившееся равновесие интересов ведомств и региональных баронов. Партийные съезды превратились в тщательно отрепетированные ритуалы единогласия, где живая дискуссия была немыслима, а критика — равносильна политическому самоубийству. Так авангардная партия, призванная быть интеллектуальным штабом рабочего класса, стала административной корпорацией, главной добродетелью в которой была лояльность, а не компетентность.
Экономической основой этого процесса стал распад диалектической связи между планом и реальной жизнью. Плановая система, возникшая как орудие прорыва из аграрной отсталости, к 1970-м годам сама стала тормозом. Реформа Косыгина, задуманная для внедрения элементов хозрасчета, на практике лишь легализовала ведомственный эгоизм. Министерства боролись не за оптимальное развитие народного хозяйства, а за увеличение своего влияния и распределяемого ресурса. Директора предприятий разделились на два типа: немногочисленных «стахановцев», по-прежнему рвавшихся «выполнить и перевыполнить», и подавляющее большинство «хозяйственников», освоивших науку лавирования между планом, дефицитом и расположением начальства. Главным стало не производство реальных ценностей, а умение «выбить» фонды, «провести» выгодный показатель и отчитаться. В этих условиях сам принцип «от каждого — по способностям» выхолащивался. Инициатива и творческий труд становились невыгодными и даже опасными, а наверх пробивались не талантливые организаторы, а умелые аппаратчики. Отчуждение элиты от экономической практики стало полным: она управляла цифрами в отчетах, теряя понимание реальных процессов на фабриках и полях.
Идеологическая деградация стала и следствием, и катализатором этого отчуждения. Марксизм-ленинизм превратился в набор догм, заучиваемых для ритуальных отчетов. Теория, оторванная от практики, становилась мертвой схоластикой. Кадровая политика, ставившая во главу угла не теоретическую подготовку и принципиальность, а проверенную благонадежность и клановую принадлежность, привела к тому, что во главе идеологических учреждений вставали люди, глубоко равнодушные к идеям. Они охраняли букву учения, выхолащивая его революционный дух. Забвение диалектики, замененной на позитивистские схемы «равновесия» и «поступательного развития», лишило элиту главного инструмента — способности к трезвому, самокритичному анализу нарастающих противоречий.
Кульминацией и закономерным итогом этого полувекового процесса стала перестройка. Горбачев и его окружение были плоть от плоти системы, продуктом карьерной логики, требовавшей не принципиальности, а умения лавировать. Их попытка реформировать систему сверху, не меняя ее коренных основ — власти номенклатуры, — была обречена. Запущенные процессы гласности и экономических экспериментов мгновенно вышли из-под контроля, ибо общество, долгие годы пребывавшее в состоянии пассивного отчуждения от власти, не желало больше доверять никаким верхам. Референдум 1991 года, где абсолютное большинство высказалось за сохранение Союза, с страшной ясностью показал всю глубину пропасти. Номенклатура, быстро сориентировавшись, предпочла обменять власть на собственность, легализовав свое привилегированное положение в форме капитала. Это был не заговор, а стихийный, но закономерный процесс классового перерождения.
Крах СССР — это не поражение социализма как идеи, а поражение конкретной, исторически сложившейся формы его реализации, которая изжила себя. Это крах государства, где произошло перерождение управленческой надстройки, превратившейся из слуги общества в паразитическую касту, чуждую интересам базиса. Любая власть, замыкающаяся в круге привилегий и подменяющая живой диалог с народом бюрократическим ритуалом, несет в себе семена собственной гибели. Диктатура пролетариата может оставаться диктатурой пролетариата только при условии постоянного контроля снизу, постоянной ротации кадров и непримиримой борьбы с любыми ростками бюрократизма и сословности. Без этого она вырождается в свою противоположность — в диктатуру над пролетариатом, какой бы социалистической риторикой она ни прикрывалась.
https://dzen.ru/a/aV50ZC4rShKLYpfQ
С одной стороны всё верно и правильно описано. Но, но на самом деле есть определённый момент, важный момент, не учтённый в описании превращения правящей верхушки в номенклатуру. Зачатки этого процесса заметил ещё Ленин, который видел, что что-то пошло не так, но как это остановить не придумал. Не придумал этого и Сталин, который так же прекрасно всё видел. Вернее вначале ему показалось, что проблему можно решить волевым путём, но затем понял, что это её не решает. Отсюда идея передать власть советам. Кстати, именно из-за этой идеи партноменклатура больше всего на него обиделась. И ещё, самое главное, если бы был найден какой-то способ решения проблемы перерождения одного в другое, то многое на Земле пошло бы не так. Молодые революционеры во Франции, повзрослев, стали вполне успешными чиновниками, которые гоняли новых бунтарей. А если углубиться ещё дальше в историю, то вполне успешные восстания красных и жёлтых повязок в Китае, во главе с прекрасными вождями, заканчивались всего лишь появлением новых феодальных династий, которые еще жестче поступали со своими недавними союзниками.
Свежие комментарии